Tags: Пелевин

Виктор Олегович всё ещё торт

Что-то, хоть и пишу не часто, но про Пелевина, если посмотреть, как-то много. Итак, прочитал "Ананасную воду для прекрасной дамы" (  ну, почти прочитал ):

    Человек мыслит.
     Машина жужжит.
     Теперь мы делаем простейшую операцию - меняем местами подлежащие. У нас получились два других предложения: "человек жужжит" и "машина мыслит".
     Раньше никакой мыслящей машины не было. Сейчас она как бы есть.
     Именно этот простой фокус и лежит в фундаменте всей истории человечества, безумно разгоняющейся со времен неолита. Сначала человек с помощью слов описывает то, что есть. Затем он меняет порядки слов в предложениях и получает описание того, чего нет. А потом он пробует это сделать. Так появляется "воздушный корабль", "подводная лодка", "конституционная монархия" и "анальный секс". 



Но, в целом, согласен и с теми критиками, кто считает что автор немного злоупотребляет самоповторами. И ещё нравится ссылки на другие, вроде никак практически не связанные друг с другом произведения: 

Ананасная вода:
Изредка меня видят люди, которые наелись какой-нибудь дряни. Особенно много таких зависло в шестидесятых годах двадцатого века, но есть и в других слоях. Эти иногда подходят поговорить. Тут уж я реагирую по обстоятельствам. Бывает, и шугану. А если воспитанный человек, так и я веду себя воспитанно. Недавно вот симпатичный юноша попросил огурца на хорошем иврите. Так я дал - разве ж мне жалко. В общем, неожиданностями меня не смутить и к любому заданию я готов.

Generation П:

Сев на край ванны, он уставился в дверь и зашептал:

– Ом мелафефон бва кха ша, ом мелафефон бва кха ша… Предложение было настолько труднопроизносимым, что ни на какие другие мысли ума уже не хватало. Прошло несколько спокойных минут, и теплая волна опьянения разлилась по телу. Татарский уже почти успокоился и вдруг заметил знакомое мерцание на периферии взгляда, сжал кулаки и зашептал мантру быстрее, но новый глюк уже было не остановить.

В том месте, где только что была дверь ванной, вспыхнуло нечто вроде салюта, а когда красно-желтый огонь чуть угас, он увидел перед собой пылающий куст. Его ветви обвивало яркое пламя, словно он был облит пылающим бензином, но широкие темно-зеленые листья не обгорали в этом огне. Как только Татарский рассмотрел куст в подробностях, из его середины к нему протянулась рука, сжатая в кулак. Татарский покачнулся и чуть не свалился в ванну спиной. Кулак разжался, и Татарский увидел на ладони перед своим лицом маленький мокрый огурец в пупырышках.

Что-то подобное было и между "Чапаевым и Пустотой" и t